Цезарь Водзинский – польский Сократ

Цезарь Водзинский – польский Сократ

388
0

В начале лета польская философия понесла невосполнимую потерю – в возрасте 57 лет ушел из жизни профессор Цезарь Водзинский. Говоря о личности Водзинского, следует вспомнить о значении этого мыслителя для польской философии. Слова о том, что в течение последних двух десятилетий он задавал в ней тон, не станут преувеличением. А в дополнение, известен он был не только в Польше: следует лишь вспомнить, что немецкую философию он также преподавал немцам в Гумбольдтском университете в Берлине. А также Водзинский был одним из четырех поляков – рядом с Адамом Мицкевичем, Ежи Гротовским и Юлиушем Доманским – выступавших с лекциями в Коллеж де Франс в Париже.

В конце концов, здесь стоит упомянуть и о том, что, имея в виду именно Водзинского, «первая дама польской философии» Барбара Скарга говорила, что она не переживает за философию, ее будущее, а Зигмунт Бауман называл Водзинского выдающимся польским философом.

А мы вспоминаем этого философа с его учеником доктором Матеушем Фальковским, председателем правления Фонда ради мышления им. Барбары Скаргы.

– Во-первых, может сразу стоит отметить, что довольно трудно говорить о каком-то подсуммировании так сразу после смерти Цезаря Водзинского. Тем более, что я имею такое непреодолимое впечатление, что несмотря на признание и даже определенную славу, его книги не дождались соответствующего отклика в Польше. Наверное, в конце концов, дела с этим выглядели по-разному, в, скажем, 1990-х, 2000-х и последних годах. Особенно последние реакции, как мне кажется, не были на его книги благожелательными.

– Чем это можно объяснить?

– Наверное, несколько изменилась конъюнктура, ведь философия живет модой. Однако, мне кажется, что ничего плохого в этом нет. Мода на его книги может вернуться в любой момент. Здесь сразу отметим, что, прежде всего, он писал на три темы: о Греции, России и немецкой философии, особенно о философии Хайдеггера. Более того, мне кажется, что определенный недостаток в последнее время приверженности книг Цезарч Водзинского является  также свидетельством его очень особого статуса в философии, как и свидетельством его отношения к ней. При том, это был такой философ, чью биографию, возможно, не удастся описать с помощью известных слов «родился», «работал» и «умер»…

– Но вернемся к вопросу о его восприятии мыслителями с мировым именем.

– У меня тоже не вызывает сомнения то, что это был мыслитель, который в последние двадцать лет, скажем, писал одни из важнейших философских книг в Польше. В конце концов, когда говорим о его влиянии, можно выделить три сферы, в которых фигура и писательство Цезаря Водзинского проявились наиболее интенсивно. Во-первых, Водзинский ответственный за введение в польское интеллектуальное обращение таких важных фигур, как Лев Шестов. И вообще речь идет о его внимании к Востоку, ибо Цезарь вращался между Востоком и Западом, время от времени глядя на греческий юг. Он подходил к Востоку невероятно оригинально и серьезно. Притом, Восток был здесь проблемой не политической и публицистической, а философской. Во-вторых, Цезарь Водзинский ответственен за восприятие и присутствие Хайдеггера в Польше. Следует сказать, что с самого начала в конфронтации с Хайдеггером он конструировал свой философский язык, а это среди польских философов является вещью достаточно редкой.

– Вы говорите о Цезаре Водзинском как о человеке полностью сосредоточенном на своей философии, из-за чего он не встретил такого отклика, которого, возможно, заслужил. В связи с этим – с его взаимоотношениями с публикой – я хотел бы привести ряд интересных мотивов. Первый из них связан не столько с приближением философии к читателям, то есть с ее популяризацией, сколько – и это очень характерное слово, если речь идет о Водзинском – с провокацией читателей, слушателей, зрителей, чтобы они сами к нему приближались. Здесь стоит вспомнить и о его радиопередачах на Радио Свобода в Мюнхене, и о телепередаче в Варшаве, когда он был соавтором невероятно популярной передачи «Ogród sztuk» – «Сад искусств». Во-вторых, опять речь идет о провокации, и она снова не только философская, а скорее касается какой-то политически номенклатурной сферы: так в 90 годах он получил средства от польского правительства на проведение исследования под названием «Почему скорее является ничто чем-то?». И, наконец, в-третьих, он был соучредителем большой института, который функционирует до сих пор и имеет целью своеобразное сочетание языка философии не только с языком литературы, но прежде всего, скажу даже, что с бытовым языком, который функционирует в польском обществе. Я имею в виду ваш фонд.

– Да, я полностью соглашаюсь. Одно другого не исключает. Сосредоточение Цезаря на трудах несомненно. И оно не противоречит его популяризаторской деятельности. Это дело имеет два аспекта. Нет никакого сомнения, что Цезарь Водзинский – я сам имел счастье быть свидетелем этого – наполнялся в конфронтации, и часто, собственно, благодаря провокации. Он очень любил преподавать, любил контакты со студентами. В конце концов, мне кажется, что он считал – настоящая философия должна рождаться в постоянной связи с тем, что казалось бы является чем-то нефилософским. Например, во время встречи с публикой, либо студентами, либо в духе провокации…

– То есть Цезарь Водзинский выступал здесь как Сократ?

– Первым к такому сравнению, пожалуй, прибег – по крайней мере я был свидетелем этого – профессор Петр Аугустиняк. Конечно, при соблюдении всех пропорций, это сравнение является удачным в таком аспекте, что – как вы и сказали – эта провокация не столько имела целью удивление, посрамление или скандал, сколько волнения и поощрения философского усилия. И из этого, возможно, возникает второй аспект миссии Сократа: ведь такое усилие является таким же философским, как и экзистенциальным (то есть относящимся к существованию каждого из нас – А.М.). Почему? Потому, собственно, что философия является жизненным вопросом. Таким образом, сосредоточение Водзинского на работе нисколько не исключает, а, собственно, предполагает конфронтацию с внефилософским миром.

– В этом контексте следовало бы также упомянуть об определении, которое философии дал Цезарь Водзинский, а это позволило бы в завершение нашего разговора упомянуть еще одну, не самую важную тему его поисков: философия – это филология, то есть любовь к языку и, я бы здесь также добавил, внимательность к словам. Все, что касается языка, было для него философией. В связи с этим стоит, как пример, вспомнить, что когда несколько лет назад мы совместно организовали в Польше языковую школу, к ведению которой пригласили выдающегося украинского языковеда и полиглота Константина Тищенко, то его экскурсы по истории слов и языков Водзинский трактовал как высокое проявление философии. К этому следует добавить, что Цезарь был незаурядным мастером слова, выдающимся представителем польской литературы, писал не только философские трактаты, но и, скажем, книги для детей.

– Конечно, надо также помнить о его переводах с немецкого и русского. А если речь идет о его любви к языку, то это любовь к поприщу или стихии, которая требует от нас очень много. Это непростая любовь. В конце концов, известно, что Цезарь Водзинский любил экспериментировать с языком, выводя происхождение названия села, где жил до конца жизни, Ublik от немецкого слова Urblick, что в переводе на греческий значит archideia (то есть проблеск – А.М.).

Антон Марчынский

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ