Надежда — мать безумцев или отважных?

Надежда — мать безумцев или отважных?

987
0
надежда

Видимо польская пословица довольно провокационно и категорически заявляет, что «надежда — это мать дураков». В конце концов, очевидно, что эта пословица не только польская и уходит своими корнями к древним скептикам, может даже самым заядлым и решительным из них — древнегреческих стоиков. Эти считали надежду не только проявлением малодушия, робости. Жизнь — это череда вызовов, — говорили они, — и надо быть мужественным, чтобы их принять, а не прятаться в теплых и сладких мечтах, которые только усилят все те удары, что приносит нам судьба. А хотим мы того или нет, жизнь продолжит нас бить до смерти. Поэтому такое малодушное предоставление преимущества иллюзий, укоренившихся в дополнение, в будущем, есть еще и высшим проявлением глупости. И даже безумием!

И, что тут сказать, по крайней мере, отчасти стоики правы. Иногда удобнее и безопаснее покориться судьбе, чем упираться, рискуя выставить собственную жизнь в жертву. Такой вроде есть человеческая судьба, что — как учат древние мифологии — не должна иметь ничего общего с судьбой богов. Это они страстные и беззаботные имеют привилегию отдаваться неистовству. Что является ничем иным, как безумием. Только вслушаемся в это слово! Ведь оно совсем не обязательно означает только того, кто предан воле Бога или богов. Заодно этот подозрительный в человеческом мире диагноз указывает на произвол, и то не любого, а высшего — может и высокого — существа. Оставим неистовство богов и божьих людей (как, например, православных юродивых — мудрых безумцев), для одного из будущих разговоров, ограничившись здесь только безумием надежды.

Следовательно, именно так воспринимали ее древнегреческие стоики. И кто бы мог подумать, что именно их прагматичные современники — древние римляне — по крайней мере, именно такой образ приписывают им многочисленные и невероятно мощные стереотипы — стали авторами сентенций, которые, парадоксально, не отрицая стоического подхода, полностью надежду реабилитировали. Самыми известными из таких выражений два: dum spiro spero — надеюсь, пока дышу, и contra spem spero — надеюсь вопреки надежде. И такая реабилитация безумия и бунта, то есть надежды, в культуре европейской прижилась. «Да! я буду сквозь слезы смеяться, / Среди бедствия петь песни, / Без надежды надеяться, / Буду жить! Долой думы грустные!», — писала много столетий назад Леся Украинка.

А, следовательно, надежда: безумие, глупость или мудрость, страх или отвага? Некий Сократ скорее не стал бы говорить о том, что одна полностью отрицается другим; намекнул бы, что истина может лежать где-то посередине. Однако трудно устоять перед соблазном внести в этот вопрос ясность. Итак, поддадимся ей.

В небольшой статье «Как спрашивать о надежде» Барбара Скарга, «дама польской философии», обращает внимание читателя на этимологию, то есть происхождение этого понятия. Ее наблюдения касаются не только польского, но и украинского слова, ведь они имеют те же корни: nadzieja и надежда. Что же мы можем в нем вычитать? А то, что она указывает на следствие нашего действия в будущем: что-то должно на самом деле происходить, делаться, требовать приложенного усилия, чтобы впоследствии принести результаты. Только при этих условиях надежда может родиться и стать или исполнением, или освобождением. Притом, что интересно, несмотря на прилагаемое усилие, надежда не принесет уверенности (хотя его степень прямо пропорциональна степени действий, к которым мы прибегаем).

Стоит повторить этот очень важный момент: надежда требует активности

Могу себе мечтать стать выдающимся спортсменом, однако достойным надежды я стану только тогда, когда без остатка начну отдаваться тренировкам. Усилия, конечно, не должны быть потерянными: глупо мечтать о мировом рекорде при отсутствии необходимых физических данных в начале спортивного пути. Следовательно, не такая уж надежда и неразумная: она требует предварительной оценки вероятности собственного исполнения. И совсем она не пассивна, ибо ни одна надежда не имеет смысла без усилий, прилагаемых ради ее исполнения. Или же не действие, — повторю этот момент, — мы слышим в слове надежда? И, в-третьих, надежда, рождаясь сейчас, направленная в будущее. Она существует между ними, давая настоящему продолжение в том, что должно произойти позже. Более того, нередко именно благодаря ей мы и ожидаем, что будет потом. Надежда — это то, что наступит.

Тогда, скажете вы, не каждая надежда оказывается такой действенной и разумной. Более того, не каждая надежда, следовательно, является добродетелью. Да, это правда. С тем лишь, что не каждая надежда оказывается надеждой. Здесь ее следует отделить от понятия, которое я уже приводил: от мечты или бреда; или, как ее называл Юзеф Тишнер, от надежды незрелой.

Отдаваясь чему-то такому, мы только ждем, пока оно исполнится также без нашего участия (разве что речь идет о наслаждении от результатов). Не углубляясь в детали, примем, что такое различие между надеждой и мечтой существует. И именно его, скорее всего, не знали древнегреческие стоики.

Хотя отрицать безумие надежды нам, однако, не удастся. И это хорошо. Так есть, так как надежда не основывается ни на каких фактах, данных нам здесь и сейчас. Надежда — это проект, к которому еще предстоит приступить, на который следует решиться, ставя на кон не только все свое состояние, но, нередко, и репутацию. Как некий Филеас Фог, что зарекся объехать вокруг света за 80 дней. Безумие? В том смысле, о котором я сказал в начале: несомненно. Ведь надежда, что стала стержнем Фогового проекта, вместе с тем оказалась бунтом против всех представлений о мире и человеческих возможностях. Но она была и отвагой, совмещенной с бешеным усилием и умом, который руководил.

Притом, следует здесь определенно подчеркнуть, что одновременно этот визионерский пример Жюля Верна (а реальных жизненных образцов большинства из нас также будет достаточно) изобразил рождение нового будущего, его без безумного риска, на который отважился герой романа, наверняка бы не было. Надежда рождает будущее.

Надежда — имя женское

Вы когда-нибудь обращали внимание на то, что в большинстве европейских языков слова, означающие надежду, имеют женский род? Надежда, nadzieja , надежда, esp é rance (хотя во французской существует также мужской аналог espoir), speranza или esperanza, Hoffnung, а на древнегреческой и латыни, соответственно, ἐ λπί ς и spes. Что бы это могло значить? Думаю, что здесь сказывается древнее разделение на женское и мужское начала. А оно, в свою очередь, сопровождается разделением физиологических и культурных ролей женщины и мужчины. И надо иметь очень крепкую надежду, чтобы на смену этому равновесию пришла другая.

Итак, держась этой матрицы, можем сказать, что за ней главной обязанностью человека является забота о настоящем семьи: о защите и пище для нее, а, следовательно, о ее сохранении такой, какая она есть. Женщина буквально и метафорически воплощает ее неверное и спонтанное будущее. В этом контексте неизмеримо интересным оказывается миф о Кроносе. Знаменательно, что имя этого титана можно перевести как «время»; однако это время, в отличие от Кайроса, скажем, неповоротливое и почти неизменное. Итак, Кронос пожирал собственных детей не только потому, чтобы не допустить появления кого-то, кто мог бы занять его место. Прежде всего, потому, что речь шла о защите своего мира от любого изменения. Именно поэтому Рэя, его жена, вместо очередного ребенка — Зевса — подсунула ему камень, и, обманывая так своего мужа, разрушила постоянное господство настоящего. Давая начало новому поколению, жизни, которая продлится бесконечно долго впоследствии, другими словами, благодаря своей плодовитости и изобретательности, она создала основу для будущего. Таким образом, этот миф учит нас в частности, тому, что Рея стала прародительницей жизни и воплощением женского начала. В такой интерпретации компенсируется тем, что — не только в соответствии с древнейшими греками, но и с тем, что мы можем услышать на современных языках — именно в женственности рождается надежда. Ведь она, как я уже сказал, также является нашим направлением в сторону будущего. Его наиболее оптимистичной разновидностью. Следовательно, и такая женственность может быть присущей каждой и каждому из нас. Как, впрочем, и мужество.

И еще кое-что в завершение: надежда является одной из крупнейших, а то и самой большой ценностью в человеческом существовании. Или же не она остается последней вопреки любой житейской логике, когда для нее уже нет никаких оснований и не остается ни лучика света, через который можно было бы еще держаться? Ни одного, кроме нее. Если она и умирает, то последней. Или же, словно в мифе о ящике Пандоры, единственной остается на ее дне.

Антон Марчынский, Польское радио

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ