Откуда взялось зло?

Откуда взялось зло?

267
0
зло

Все самое страшное в этой жизни называется злом. Смерть и страдания, болезни, а также войны и человеческая жестокость и халатность, которые его вызывают. Зло – это делать несправедливость другим и себе. Зло – это свидетельствовать неправду. Зло – это тратить свою жизнь и жизнь других. Мы боимся зла, и злом нередко становится сам страх.

Чем, следовательно, зло является?

Выдающийся польский философ Барбара Скарга написала в одном из своих эссе: «Спрашивая […] о самом зле, мы немедленно вступаем на территорию высокой метафизики, осознавая вместе с этим, что оно действует на земной и конкретной почве, здесь, среди нас, а может и просто в нас. Меня не покидает мысль, хотя уверенности у меня нет, что источники зла следует искать в человеке или в его бытии, что, следовательно, это он живет во зле, хоть веками предпринимались попытки бремя этой вины затереть, уменьшить и найти ему оправдание».

Скарга также пишет, что несмотря на многочисленные попытки ответить на этот вопрос, он так и осталось тайной. Поэтому историю выяснения его природы можно представить как историю поражений. Приводя их одна за другой, мы так и не разгадаем тайны зла.

Хорошо это или плохо? Поражение это или победа?

Я не думаю, что войду здесь в полемику с выдающейся мыслителькой, даже если бы на первый взгляд это выглядело именно так. Философы соревнуются с вопросом зла не менее двух с половиной тысяч лет. Мы имеем множество самых разнообразных ответов, и не существует ни одного, который мог бы утолить жажду дальнейшего вопрошания: «так чем, все же, является зло?». Все полученные от философов ответы – слишком общие, абстрактные, а прежде всего, чужие – не способные развеять потрясающей тайны того зла, наедине с которым оказывается каждый из нас. Даже если оно касается многих людей одновременно. Если мы не проложим к ним собственной дороги. Зло – это нечто такое, что переживаю я в крупнейших глубинах своей интимности. И поэтому это то, от чего мне не уйти, как не уйти от себя. Если оно встретится на моем пути, то может сопровождать вечно.

Тогда оказывается, что мы обречены спрашивать о его природе. Спрашивать постоянно, не надеясь на ответ. «Почему?», «За что?», «Откуда такая несправедливость?». И, наконец, «стоят ли чего-то этот мир и эта жизнь, если их неотъемлемой частью является зло?». Такие отчаянные вопросы, бесспорно, философские. Сама их тема имеет такую особенность, что от частости страданий, которые испытывает каждый, она способна сразу переносить нас на самый общий, наиболее абстрактный уровень, где опыт оказывается материей для рефлексии для всей философской традиции.

Более того, такие вопросы не так уж и просто отбросить. Именно зло заботится об их продолжительности, в отличие от его противоположности – добра. Оно будто заноза впивается в плоть и не дает о себе забыть. Заставляет себя найти, а по крайней мере искать. И при случае разглядеть себя самих, нашу собственную сущность, в которую эта заноза вошла. Переживая добро, мы скорее хотим в нем раствориться и быть как бы св. Павлом, который описывал себя в подобном опыте: «в теле, не знаю, вне ли тела, не знаю» (2 Кор. 2, 12).

А значит, чем является зло? А, скорее, его тайна?

Является ли оно удельным элементом мира и – принося страдания – чертой самого существования, как об этом, скажем, учил Будда Шакьямуни, когда стал Буддой? Хотя, оставим этот столь радикальный сценарий, чтобы интриги в этом вопросе поискать на Западе – в светотени зла. Именно так, к слову, называется одна из лучших книг на эту тему: «Светотени зла», которую написал недавно умерший польский философ Цезарь Водзинский.

Посмотрим, следовательно, на те, как их назвала Барбара Скарга, поражения – концепции, которые описывают природу зла.

На Западе одной из важнейших в этом вопросе является так называемая привативная концепция. Ее название происходит от латинского отглагольного существительного privatio – устранение, что указывает на отсутствие, недостаток. Здесь зло, как и в большинстве других интерпретаций, выступает в качестве элемента двойственной структуры, бинарной оппозиции, в которой ему противостоит добро.

Однако, прежде чем об этом пойдет речь, следует упомянуть еще кое-что. Если бы нам пришлось описывать окружающий мир как арену, на которой соревнуются две противоположные и равные друг-другу силы – добро и зло, что, будучи непосредственными возражениями одна-другой, во многих измерениях являются как бы близнецами, то никакой тайны здесь бы не было. Вот есть воплощение добра – Агура Мазда, что ему противостоит злой Ангра Майнью, Ариман. Их борьба продолжается вечно и будет продолжаться в бесконечности, хоть зороастрийские передачи и обещают окончательную победу добра над злом. Это два основных элемента мира, его натуральное строение. Их присутствие вносит достаточно ясности в представление о мире, чтобы он стал понятным и освоенным. Сторонник такого подхода говорит: мир добрый и злой одновременно, но я всегда могу находиться на его хорошей стороне. А со мной – мой Бог, дом и семья.

Как, однако, быть тем, кто считает, что, согласно учению христианской доктрины, Бог является не только воплощением и одновременно источником одного только добра, но и всемогущим творцом всего сущего, этого мира, созданный в гармонии? Таким образом, зла Бог создать не мог, потому что он добрый и любящий. Но и не мог никто другой, ведь только в Абсолюте есть начала всего сущего. Однако зло существует в мире и не перестает о себе напоминать.

Откуда, следовательно, зло? Unde malum?

– Спрашивает Августин блаженный, один из самых ярких сторонников привативной концепции. Ниоткуда. Его просто нет. Всякое сущее происходит от Бога и является выражением добра. Поэтому зло не может быть сущим. Зло – это его отсутствие, устранение сущего с юдоли создания, это, значит, латинское privatio. Зло – это небытие, внесение которого в мир является распространением такого плохого, что его нельзя даже представить, ведь оно не является одной вещью, никоим явлением.

Или, следовательно, Бог виноват во всем зле и страданиях, которые завладели миром? Нет. Он не имеет к нему никакого отношения. Если кто-то и виноват, то это только человек. Ведь отсутствие добра порождается человеческой волей. Августин одним движением попрал Бога, давая начало новому жанру в европейской литературе – теодицеи, то есть, собственно, оправдание Бога, и обременяя всеми винами человеческую волю.

И хотя с последним спорить просто, на эту тему были и другие мнения. Чтобы, однако, о них вспомнить, следует привести еще одну важную концепцию. Я говорю о кантовском представлении о радикальном зле. Склонность к нему укоренена в человеке от рождения, поэтому она невероятно мощная, несмотря на всяческое стремление к добру. Именно ее чаще всего слушается человеческая воля, когда решает нарушить моральное право. Последнее объясняет природу зла – оно является нарушением права. Зло, следовательно, уничтожает всевозможные нравственные основы и тогда его нельзя искоренить собственными силами. Этим обусловлено и его название: радикальное зло. Хотя, следует отметить, что человеческая воля остается, однако, свободной, то есть, в этом случае, ответственный за нее только ее владелец, который сознательно выбирает: добро оказывать или зло.

Зло, следовательно, укоренившееся в человеке. Но в его уме и свободной воле, как считал Кант? Такой подход вызвал сопротивление другого немецкого философа, жившего уже в ХХ веке. Ею была Ханна Арендт, что даже в самом названии своей концепции протиставилась Кенигсбергскому отшельнику: радикальности во зле не существует; оно банальное и безвольное: демоничнистью, глубиной и эксклюзивностью не обладает. Оно порождается не умом, а отсутствием мышления о последствиях собственных действий. Арендт пришла к такому выводу, наблюдая в 1961 году за процессом над Адольфом Эйхманом, одним из создателей Холокоста. Философ увидела в нем самого заурядного обывателя, совершившего свои преступления не потому, что руководствовался какой-то высшей целью. Нет, этот винтик системы просто выполнял свой долг, руководствуясь в чем-то, может, определенными стереотипами, в чем-то законодательством, которое, собственно, было принято в его стране, но прежде всего, внекритическим, бездумным и машинальным отыгрыванием той роли, которую неизвестно почему ему пришлось исполнять. Максимум, что он об этом думал, это так надо делать. И все.

Здесь стоит заметить, что если кто и называет нацистскую и коммунистическую системы уничтожения человеческих жизней промышленными, конвейерными, то подобная аналогия приходит в голову не только потому, что их жертвы оказываются предметом индустриальной переработки. Прежде всего, мы должны помнить, что осуществляют ее уже не люди, а бездумные и банальные машины, автоматы.

В конце концов, нельзя в связи с этим не вспомнить о еще одном способе увидеть то, чем является зло

Фридрих Ницше выразил его в формуле «Jenseits von Gut und Böse» – «По ту сторону добра и зла». Речь идет о ситуации, когда оппозиция обоих этих явлений уже неактуальна. Когда человек ее преодолел, формулируя собственные ценности и ответственность за них. Хотя, конечно, обычно такой подход берется навырост, а скорее путается с ситуацией, когда до представления о добре и зле человек не дорос. Тогда он не думает ни о последствиях своих действий, ни об ответственности за них. Он никогда не оставляет такой стадии развития, которую датчанин Сёрен Кьеркегора назвал эстетической. Просто существует в мире как будто растение, хотя и такое сравнение может оказаться слишком оптимистичным.

Антон Марчынськый

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ