Правда и истина

Правда и истина

875
0

Слово «правда», как в польском, так и в украинском языке принадлежит к наиболее часто используемым словам. Мы применяем его ежедневно множество раз в самых значениях и контекстах. Например, слушая чей-то рассказ, мы нередко поддакиваем: «Да, правда». Или случаются ситуации, в которых мы спрашиваем об истине. Говорим тогда, что хотели бы знать, как было на самом деле, что мы хотим узнать правду. Иногда мы слышим о разного рода правде, относительной и безотносительной, или даже о какой-то правде абсолютной.

Эту последнюю на украинской называют «истиной», то есть это нечто такое, что касается существа, сути явления. Интересно, что это слово имеет свой древнеиндийский правкорень (о котором мы можем узнать, в частности, Ригведа), что звучит подобно: sat-ya. Оно указывает на суть. В польском языке такое различие не сохранилось. Правда может здесь относиться как к делам житейским, так и вечным. В обоих этих, как и в других славянских языках, само слово правда указывает на нечто должное, достойное, правое. Ему всегда противостоит что-то несвойственное, недостойное, кривое и левое. Правда и кривда сопровождают друг друга, как два брата. Эта пара стала отражением бесконечного множества бинарных оппозиций, из которых соткан наш мир. Ведь представить его без разделения на правое и левое — где первое за архетипичесой установкой мы предпочитаем — не так уж и просто. А к этому можно добавить такие пары как гора-низ, холодное-теплое, хорошо-плохо и так до бесконечности.

Правда делит мир. Она отделяет нас от обиды. Истина, в идеале, нет. Потому должна указывать на суть, на то единственное, hen, как его называли греки, а за ним и христианские мистики. Она не является ни тем, ни другим — neti neti, как это называлось в индийских Упанишадах. Но кто же видел и может о таком идеале рассказать? В том и состоит его суть, что словом его не поймать. «»Всякое слово борется со словом «и», конечно, [от него] защищается, и нельзя найти слова непреодолимого», — написал св. Григорий Палама в начале своих Триад. Он мог сказать так о правде, но я в этом уверен, он имел в виду что-то, ближе скорее к истине. А ее языком Паламы, что он ее унаследовал от своих языческих предков, называли aletheia. Aletheia — ее также нельзя было ни обуздать с помощью слова, ни даже ей что-то противопоставить.

Как, впрочем, это понятие не удалось бы нам должным образом перевести с помощью обоих упомянутых здесь слов. Ведь это и не правда, и даже не вполне истина. Однако, если присмотримся к этому греческому понятию, то, кто знает, может оно нам само откроется?

А, следовательно, сразу видим, что aletheia имеет негативный смысл, потому что это отрицательное существительное. Оно происходит от прилагательного alethes, состоящего из отрицательной частицы а- и корня lethe, который, в свою очередь, выводится из глагола lanthano — «покрываю». Итак, aletheia значит что-то «нескритое», «нескрываемое». Как тоже — здесь я уже намерен сослаться на дополнительную другую этимологию — «незабытое». Как известно из греческой мифологии, река забвения, которую души умерших проходили на своем пути к Аиду, называлась Lethe — Лета. Итак греческая истина-aletheia указывала на то, что из небытия, беспамятства и незнания возникало. Хотя причины такого явления оставались неизвестными.

Это понимание истины, правды ближе поэтам, философам и, может, миротворцам. Ведь из него следует, что никто в полной мере истиной не обладает. Что она только показывает разным людям свои разные стороны, не так уж и просто свести к единому представлению о ее истинной сути. Если вообще возможно. Притом, в одну эпоху ее воспринимают по одному, в другую — по-другому.

Здесь следовало бы вспомнить известную древнеиндийского притчу о четырех слепых и слона. Каждый из них на основе одного лишь прикосновения должен был ответить на вопрос: кем или чем является слон. Первый схватил его за хвост и сказал, что слон — это веревка. Второй занял его ногу и заявил: «Слон — это столб». Третий дотронулся до бока слона и пришел к выводу, что это стена. Четвертый нащупал хобот, после чего сообщил, что слон — это змея. Здесь стоит отметить, что все эти слепцы имели различные переживания, вызванные одим и тем же явлением. Нередко, однако, мы приходим к различным выводам на основе, казалось бы, очень похожих переживаний (если такое сходство, конечно, вообще возможно). Такая истина никогда не дает уверенности. Скорее ее лишает. Это, в конце концов, можно заметить и в греческих текстах. Сократ, например, в ответ на любой вопрос никогда не дает окончательного ответа, обрекая своих учеников на пожизненное и диалектическое существование с дилеммами.

Приблизиться к истине — только приблизиться! — Можно только вместе с другими людьми, иногда нелепо сопоставляя свои разные представления о ней. Выдающийся немецкий философ Ганс-Георг Гадамер писал об этом так: «То, что мы называем истиной, открытостью, нескрытостью вещей, имеет […] свою временность и собственную историчность. Пытаясь достичь истины, мы всегда с удивлением замечаем, что не можем выразить ее, не прибегая к чему-то и кому-то не отвечая, и не достигая с ним взаимопонимания».

Как я сказал перед этим, такое понимание истины, правды доступно, конечно, не каждому. Многие из нас просто скажут, что оно ложное. И, вполне не исключено, сознательно или нет, он или она будет руководствоваться в этом своем заключении рядом критериев, с помощью которых правду от лжи или от обиды отличают.

Стоит несколько самых известных из них назвать. Поэтому начнем с классического критерия, предложенного нам Аристотелем. За ним истина, или правда — хоть на самом деле (этого слова не удастся избежать) говорится о aletheia — это просто сообразность вещей и мыслей, фактов и высказываний. «Ведь говорить на что-то, что есть, не есть, а на то, что не есть, есть, является ложью; а говорить, на что-то, что есть, есть, и на то, что не есть, не есть — это правда», — пишет греческий философ.

Конечно, о каждом соответствии и сходстве говорится: в сравнении слов и вещей никак не избежать абстрагирования. Несмотря на это, однако, данное определение правды, отвечая определенному интуитивному пониманию, стало наиболее популярным. Хотя, следует отметить, что упомянутые хлопоты не являются единственными. В частности, в ХХ веке представитель Львовско-варшавской логико-философской школы Тарский говорил, что здесь и не о каком-либо слове идет речь. Поскольку понятия текущего языка настолько неточны и запутанные, что истины в нем не найти, а мы обречены на апории и парадоксы. И появляются такие шутники, как, скажем, Эвбулид Милетский со своим известным парадоксом лжеца: «Человек говорит: «Я вру»». Правду он говорит, действительно ли врет?

Но возвращаемся к критериям. Упомяну еще о двух. Первый из них говорит о когерентности в определении истины (от латинского глагола cohaerere — оставаться с чем-то в связи, в соответствии). Здесь также говорится о соотношении, но уже не фактов и утверждений, а ранее принятых утверждений и тех, что на основе их мы только должны проверить. Вот, скажем, если вы принимаете утверждения из Библии, то с ними можно сверять так называемое священное предание. И если последнее пройдет проверку, тогда его можно назвать истинным. Речь идет только о внутренней сообразности различных теорий. Зато самих этих теорий на основе этого принципа вам не сравнить. Когерентное определение правды не даст, например, знать, чье представление о небесных явлениях было ближе к фактам — Птолемея или Коперника, ведь о фактах речь не идет. И тем для них хуже, чем говорил другой вероятный сторонник такого подхода.

Есть, однако, еще один критерий истинности, который называют прагматичным, от pragma — дело, что указывает также на конкретный результат. Здесь истинность любого утверждения проверяется в действии: если оно эффективно и полезно, тогда и справедливо.

Все это однако, за исключением приведенных слов Гадамера, указывает на истину как на исключительно познавательное явление, которое не имеет нравственного измерения. Недаром Эмманюэль Левинас отверг ее как высшую ценность, отдавая предпочтение хорошему (впрочем, здесь он не был первым и ссылался на Платона). С ним, однако, можно было бы поспорить. И это сделал другой философ диалога — его польский последователь Юзеф Тишнер, чьими словами я бы хотел эти развлечения завершить: «Когда мы смотрим на историю, […] то могло бы показаться, что нет более неутешного вопроса, чем вопрос об истине. А вопрос об истине все время возвращается. Он возвращается в наименее ожидаемые моменты и в наименее подходящих местах. Может, не в лабораториях, не в аудиториях и исследовательских институтах, а на улицах, среди руин городов, где гибнет человек, ее убивает прошлая и новая иллюзия. При полном надрыве забастовки на Гданьской верфи один из сотрудников сказал, что готов работать за миску супа, только бы его перестали оговаривать. Такое признание на весах европейской культуры весит больше, чем все аргументы скептиков, циников и агностикив вместе взятых».

Антон Марчинский

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ