смерть

Говоря прошлый раз о зле, я не мог обойти, хоть бегло, его едва ли не самого страшного воплощения — смерти. Так принято считать, что именно она является самым большим злом. Ничего удивительного, ведь она означает границу нашей жизни. Хотя также не один мыслитель считал ее неоспоримым условием и основой всякого существования.

Не может ли такое утверждение вызвать удивление, и даже возмущение? Как и сама смерть, не является ли она скандалом?

По меньшей мере, она может ввести кого-либо из нас в растерянность. Оказаться парадоксом, загадкой. Но и вопрос о смерти сам по себе является загадкой. Ведь как можно спросить о чем-то, что является ничем? Как спрашивать о несуществовании, когда весь наш опыт и наша речь ограничены существованием: погруженным в скоротечности, но и непреодолимости бытия.

Более того, не столько к бытию сводятся наши опыт и язык, сколько к тому, что есть — к сущему, вещей. Ничего, кроме них, мы просто не можем выразить, как вдруг начинаем спрашивать о чем-то совершенно о них отличном: «Что такое смерть?». Можно себе представить более глупый вопрос?

«Самое страшное из всех зол, смерть, никоим образом нас не касается, потому что пока мы существуем, нет смерти, а когда есть смерть, тогда нет уже нас», — сказал когда-то Эпикур, это удовольствие для тех, кто боится смерти, или это смущение для тех, кто пытается отвечать на вопросы о ней в течение всей своей жизни. Ведь, оказывается, что те последние — философы — не тогда отчетливо сталкиваются с этой загадкой, которая — нерешена — не только намечает границы нашего существования, но и показывает всю ограниченность нашего знания и любознательности. Вопрос о смерти оказывается вопросом весьма специфическим: не обещая ответы, он вдруг заставляет нас задумываться о самом вопрошании о том, чем является смерть. А именно этим оно способно сделать из каждого из нас философа.

И еще одна провокационная сентенция древнего, на этот раз китайского, мыслителя Конфуция: «Если до сих пор мы не знаем, что такое жизнь, то как можем узнать о том, чем является смерть?». И тот, и другой философы противопоставляют жизнь и смерти. Однако соглашаемся мы с таким радикальным противопоставлением смерти и жизни — как это нам предлагают оба философа и наш собственный текущий опыт — или нет, нельзя не заметить, что эта пара понятий является неразлучной. Что они вписаны в наше двойственное восприятие мира, где правое сопровождает левое, гора — низ, а жизнь, собственно, — смерть. И где вопрошание об одном из них оказывается неотъемлемым от вопрошания о втором.

Тогда, значит, предостережение Конфуция можно прочитать иначе, и совсем не изменить его сути: «Если до сих пор мы не знаем, что такое смерть, то как можем узнать о том, чем является жизнь?». Хотя, в конце концов, искреннее вглядывание в одини из этой бездны вопросов заодно является вглядыванием в другой.

И, как сказал Фридрих Ницше, тогда уже эта бездна начинает вглядываться в нас. И сеять страх. При том, говорится в нем о перспективе нашего собственного существования и несуществования, о наших близких или так речь идет о нашем смущении из-за бессилия перед лицом смерти, или также через бессилие перед лицом вопроса о смерти? Кто ответит? Только тот, что постиг обе тайны.

Но зачем, мы можем сказать, эти лишние мудрствования? «Что такое смерть и что такое жизнь?». И не спрашивало ли об этом большинство из нас еще с детства? Но не наблюдала также за мириадами смертей в городе и мире, на экранах телевизоров и страницах газет, в книгах и, наконец, в самой природе, где даже время года — осень и зима, что за ней поступает — составляют своеобразный карнавал смерти, der Totentanz, la danse macabre? Не сталкиваемся ли мы тогда со смертью?

Французский философ Владимир Янкелевич (его родители, стоит здесь заметить, эмигрировали во Францию из Одессы), был одним из самых красноречивых знатоков этой тематики и написал фундаментальную монографию «La mort» — «Смерть». Он, следовательно, отвечал на этот вопрос так: «Смерть как демографическое или медицинское явление — это банальная на свете вещь. Но для кого-то, кто потерял ребенка, жену или родителей, смерть — это личная трагедия, то исключительное, что невозможно ни с чем сравнить. Здесь намечается острый контраст между неизмеримостью несчастья, которое лишает нас желания жить, и тривиальностью несчастного случая… Для врача смерть быстро становится банальной. Жизнь постепенно заполняет пустоту, которая остается после умершего. Не бывает незаменимых людей. Такова смерть третьего лица единственного числа, смерть любого, внезапная кончина прохожего по поводу, скажем, инфаркта… Эта смерть не таит в себе никакой тайны. В конечном итоге, в конце концов, количество человеческих существ не уменьшается, а, наоборот, растет. […]

Что же касается смерти в первом лице, моей смерти, то я не могу говорить о ней так, собственно, что это моя смерть. Свою тайну — если какая-то тайна существует — я заберу с собой в могилу. Остается она во втором лице, смерть кого-то близкого. Это привилегированный философский опыт. Он напоминает мою смерть, однако ею не является, не является безличной и анонимной смертью, которой интересуются демография и медицина. Умирает другой человек, а, следовательно, я ее переживу. Я вижу, как она умирает. Могу узреть ее мертвой. Это кто-то другой, чем я, и вместе с этим смерть этого человека касается меня непосредственно. После этого остается только опыт моей собственной смерти. Кто-то близкий, умирая, выручает меня в философствовании о смерти».

Следует, однако, отметить, что в ХХ веке существовала и другая, совершенно отличная мысль на эту тему. Ее предложил немец Мартин Хайдеггер, говоря, что мы способны испытать только собственную смерть. Зато, даже если находимся рядом с близкими нам людьми, которые умирают, мы не в состоянии пойти «долиной смертной тени» (Пс 22, 4) вместе с ними. Как никто не способен пойти вместе с нами. Каждый из нас обречен умирать в одиночестве.

И Хайдеггер говорит о еще одной невероятно важной вещи. Момент умирания не тождественен со смертью. Он является только довершением чего-то, и так продолжаться может от самого нашего рождения, а значит он призван оказывать ей — жизни — форму и смысл. Таким образом, этот момент придает смысл и себе как части жизни, что ему предшествует. Поэтому, если и можно тут говорить о каком-либо тождестве, близости, то речь идет скорее о близости момента умирания с жизнью. А вместе с этим, сама смерть, о которой мы можем что-сказать, не является смертью как таковой. Мы, однако, не будем иметь о ней ни малейшего представления, пока не преодолеем того связанного с ней порога. И смерть мы видим только как проблеск, который как будто этим порогом пробивается. Но, однако, важно, что без этого проблеска и его ожидания ни формы, ни смысла не имела бы наша жизнь. Наше существование оказывается направленным к моменту умирания, поэтому, в частности, оно приобретает временное измерение. Хайдеггер называет его Sein-zum-Tode — Бытие-к-смерти.

Проблема, однако, заключается в том, что мы не всегда испытываем свое существование должным образом. А, следовательно, не всегда на самом деле существуем, ведь не помня все время об этой потрясающей — что уж говорить? — Перспективе, которую представляет наша собственная смерть, мы растворяемся в безличном существовании — бездумном и безответственном существовании в толпе других подобных созданий. Только столкновение с собственной смертью способно вернуть нам ощущение своей индивидуальности, ценности и ответственности за собственное существование. Иначе говоря, чем раньше мы сталкиваемся со смертью, тем раньше начинаем жить. Или: мы бы не жили, если бы не должны были умирать.

Вопрос о смерти остается, однако, без ответа. А вместе с тем, он умножает множество новых загадок: какой она будет? Что мы будем чувствовать в момент умирания? И можно ли на что-то рассчитывать после него? Как смерти избежать? И стоит ли? Вероятно, что на эти вопросы ответить сможет только та la belle dame sans merci — безжалостная прекрасная дама, когда мы, наконец, завершим свою встречу с ней.

Однако, как провокацию в таком никогда не заканчивающемся вопрошании стоит привести несколько строк из дневника немецкого романтика Кристиана Фридриха Гебеля, который в 1835 описал такую дилемму: «Мысль, что когда-то может быть изобретен эликсир бессмертия — страшная. Такое изобретение было бы одновременно доказательством, что умершие никогда не могут воскреснуть — бедные навсегда, навсегда умерли!!! Новелла: человек, который изобретает такой эликсир, когда умерла его любовница; или баллада: он выходит темной ночью, рассказывает, что эликсир готов, и выливает его».

Антон Марчынский, Польское радио

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ